Нарекания в армии

Нарекания в армии как не опуститься на дно

Мое падение вниз набирает обороты, причем очень стремительные. Рассредоточенность и безответственность все чаще и сильнее проявляются во всевозможных мелочах. Забывчивость и наплевательское отношение проявляются уже не только в делах и задачах, касающихся меня, что разыгрывает во мне небывалую злость на себя.

Злость из-за того, что этот спад я не предотвратил; а, наоборот, очень халатно ко всему относился, глубоко задвинув свое прежнее отношение к службе. Что за чертовщина происходит?! Повторюсь — речи не идет о том, что мне стало впадлу, я захотел халявы и начал на все забивать. Нет: будто что-то меня прибивает, словно осиновый лист, наглухо прилепленный к асфальту лупящему по нему крупными и безжалостными каплями сильного ливня в грозу. Но причина грозы и ливня пока не ясна вовсе. Ничего не могу с этим поделать, лишь наблюдаю, как рою себе яму.

Нарекания в армии как не опуститься на дно

Командир роты, майор Марьянов, как-то на днях мне ставил задачу сделать очень важный документ. Вечером я беззаботно прошатался по казарме, а утром следующего дня ни слова не доложил командиру. Я стоял с абсолютно пустым лицом, выслушивая различные претензии по поводу смысла моего нахождения здесь. Я был подобен тем нерадивым солдатам, коих сам отчитываю:
— Товарищ Павлов, почему не сделана книга общеполковой поверки?! Я вчера все показал, Вы сказали «так точно», сегодня — ни слова! В чем дело?!

Я копался в своей голове, пытаясь найти реальную причину, но дела обстояли слишком глупо и не серьезно:
— Товарищ майор, вечером канцелярия была закрыта, а вечером не успел… —- (Хотя времени у меня было вагон.)

Дальше шло чередование недовольств майора Марьянова и моих нелепых ответов. И главными тревожными звонками в этом для меня были такие нарекания как: «Вы меня разочаровываете, товарищ солдат», «я не пойму, для чего Вы тут вообще находитесь в последнее время…», «Вам что ни доверишь — все будет провалено…». Я краснел и сгорал изнутри от этого очень неприятного чувства, когда ты накосячил, не выполнил обещание, а по сути нечего сказать… И передернуло меня, вероятно, даже по-настоящему встряхнуло, когда майор, не зная уже как быть, выдал:
— В общем мне все это надоело, если до обеда не будет данной книги, то 13 числа Вы поедете обратно в Аннино, а майор Озлобин (тот, что является для меня начальником во время службы в Аннино) получит взыскание как начальник, так же отвечающий за Вас…

В эту секунду я понял масштабы бедствия. Докатиться до того, чтобы командир роты был готов оборвать мою командировку раньше времени… Кошмар… Конечно же, я мигом сделал эту долбаную книгу, тем более что времени на выполнение требовалось минут 30, а до обеда было часа 2. Когда я пришел доложить и представить данную книгу, решил переспросить, не надо ли вдруг еще чего сделать, на что получил выразительно отрицательную гримасу, сопровождающуюся холодным «Все, иди…».

Каждые мои действия являлись для меня шансом реабилитироваться, но сделать это никак не удавалось, а засевшая раньше неуверенность лишь разрасталась, делая мою работу более не внятной, а управление нерешительным. Я пытаюсь удерживать хоть как-то себя на плаву, но даже при применении мер к солдатам я выгляжу очень робким, едва пытаясь не дать коллективу меня передавить своими нарушениями, на которые я постоянно резко реагирую, желая ничего не упустить и стремясь наказать всех, кто хоть как-то проштрафился, чтобы солдаты по-прежнему ощущали себя в строгих и узких рамках и под угрозой каких-либо мер ужесточали контроль над собой, избегали халтуры и прилагали бы больше сил в работе над собой. Воздействовал я и персонально, и коллективно, о мерах я писал ранее, и это лишь процентов 15 всего, еще в процессе расскажу как-нибудь и о других. Но на деле выходит так, что упрямые и непослушные солдаты, идущие наперекор во всем, продолжают формировать в коллективе настрой против меня, припоминая, как я доканывал каждого из них, что, например, одного заставил стоять в полуприсяде, потому что тот облокотился спиной о стену вместо того, чтобы стоять ровно, или как другого отправил наводить порядок в туалете за поедание конфет на занятиях. Куча всего на самом деле, что им удобно трактовать как аргументы в пользу того, что я гад конченый, а это уже перерастает в массовую идею как можно чаще находить возможность игнорировать мои приказы и команды.

Такая борьба отнимает у меня еще больше сил, и, что самое главное, обескураживает меня, и еще — хотя не знаю куда уже ниже — снижает мою активность и исполнительность. Те офицеры, с которыми я еще буквально пару недель назад мог вечерами поржать или о чем угодно поговорить, а еще месяцем ранее они требовали моей скорейшей выписки из госпиталя, теперь мне не доверяют и избегают моего участия в чем-либо. Происходит уже цепная реакция: находясь в таком состоянии, я провожу занятие и теряю потом конспект, утвержденный командиром, а когда старший лейтенант Пантелеев распределяет нас на роли руководителей занятий, то он, словно меня не зная, назначает Васяна на тренировку при подготовке к стрельбам, а Эда — на тренировку подготовки к присяге. А по воле случае, кстати не зная про потерю конспекта, меня назначает на поиск и сбор других отсутствующих конспектов на грядущую неделю, отведя мне тем самым нудную работу, не требующую ума и командования. Мое рассыпание на части приобретает слишком высокую скорость, я не успеваю понять и продохнуть, потому напросился у фельдшера Татьяны Викторовны поехать старшим с солдатами в поликлинику часа на 2,5, чтобы хоть как-то убежать от этого позора.

Опасаясь, что грубоватое и чрезмерно требовательное обращение с солдатами еще масштабнее разовьет желание у всех дружно со мной расправиться, я как-то начинаю иногда закрывать глаза на какие-то косяки или веду себя очень мягко, умудряясь лишь перед строем командовать так, будто никакого спада нет. Но вновь бесполезно — начинаю скрываться от ответственности и после поликлиники; когда вел 8 солдат на обед, вообще не обращая внимания на строевые требования, попался старшему Пантелееву на глаза с этим строем, за что он на меня изрядно отъехал.

Все мое общение с офицерами превратилось в отчитывание и претензии, а мои жесткие упущения только иллюстрировали их слова. Вчера я был в наряде и организовывал общую постирку нательного белья. Все хорошо, организовал, постирали. Но я особо не следил за просушкой и температурой в комнате для просушки обмундирования, и в результате на утро 35 трусов и 35 футболок были мокрыми. Раскаляясь от всего происходящего и выслушав от старшего лейтенанта, какой я конченый дебил и что меня по-хорошему надо отлупить, я отправился со всем нарядом (втроем) гладить трусы и футболки, улавливая при этом довольные лица злорадствующих солдат, которым доставляет удовольствие такой мой позорный косяк.

Это очень тревожно, я не пойму, как быть… Я загнан и все настолько плохо, что уже Эд и Васян начинают надо мной ржать, сводя к минимуму какое-то разделение задач со мной. Я в полном шоке: ведь служба шла так, что докатиться до этого казалось нереальным; но я, черт побери, не могу разобраться в причинах бедствия. Единственное, как я себя спасаю — это внешне стараюсь держать себя так, словно ничего и не менялось, хотя не смогу оценить, насколько у меня это выходит. Конца этому не видать, и вот меня уже заменяют в наряде, потому что будет проверка, а я не надежен (и это, напомню, с моей аннинской готовностью!), а еще позже отстраняют от стрельб, потому что там нужен в помощь работоспособный командир отделения, а просто так побыть в пустой казарме и я сгожусь

Понравилась статья - сохрани в свою социальную сеть

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *